Представьте, что вы затеяли ремонт и по редкой глупости поставили главным над проектом не архитектора, а специалиста по безопасности. Человека, вся функция которого в том, чтобы с вами ничего не случилось. Он обходит квартиру и начинает работать. Окна убрать: при взрыве посечёт осколками. Зеркала туда же, по той же причине. Нужны две глухие несущие стены, между которыми вы переживёте налёт. Мебель только такая, что при детонации не покалечит. Подвал должен быть крепкий. И вот, вооружённый этой заботой, вы обнаруживаете себя в бетонной коробке без окон, а безопасник для полноты картины замуровывает вас снаружи, потому что так, разумеется, ещё надёжнее. Свою задачу он выполнил безупречно. Когда придёт проверка и спросит, что здесь происходит, он с гордостью покажет вашу мумию: смотрите, клиент в полной сохранности, всем доволен, выглядит почти как живой.
Это не карикатура, а управленческая патология, доведённая до полного цикла. Дайте функции право оценивать ровно один параметр - вероятность вашей физической гибели - и глобальным нулём этого параметра окажется полное прекращение всякой деятельности. Мёртвый клиент действительно не выйдет на улицу, не сядет в самолёт, не влюбится в мошенника: у покойника риск смерти закрыт навсегда, просто вместе со всем остальным, что делало его живым, а не сохранным. Это не медицинский закон и не теорема - это дешёвый, но безотказный фокус любой системы, которую поставили оптимизировать одну переменную и забыли спросить, какой ценой.
Здесь и зарыта собака. Безопасность полезна ровно как ограничитель и становится опасной в тот момент, когда из ограничителя превращается в верховную, безусловную цель, которой обязано подчиняться всё остальное. Механизм этого превращения скучный и хорошо знакомый экономистам: заплатите системе только за отсутствие происшествий, и рано или поздно она начнёт устранять не происшествия, а деятельность, в которой они гипотетически могли бы случиться. Не по злому умыслу - просто это единственный способ выполнить показатель на все сто. Наш воображаемый безопасник не садист. Он добросовестно закрывает метрику, единица измерения которой не пересекается ни с одной единицей измерения жизни.
Культ, который нельзя опровергнутьСтоит объявить этот принцип высшей ценностью, не подлежащей обсуждению и торгу, и вы получаете полноценную религию со всеми положенными атрибутами. Есть жрецы с монопольным доступом к сакральному знанию об угрозах, которое нельзя проверить, ведь оно секретно. Есть десятина: расходы, растущие независимо от того, случилось что-нибудь или нет. И есть безупречная теодицея, объясняющая любой исход: беда случилась - значит, мало дали денег и полномочий; беды не было - значит, система сработала, дайте ещё. Конструкция риторически неуязвима: любой результат заранее объявлен доказательством собственной правоты, а условия поражения никто и не думал формулировать заранее. Карл Поппер, конечно, писал о фальсифицируемости применительно к научным теориям, а не к ведомственным сметам, и одно противоречащее наблюдение, по его же мысли, ещё не хоронит теорию - так что взятая напрямую аналогия хромает. Но соблазн назвать нефальсифицируемую систему религией слишком велик, чтобы не воспользоваться им хотя бы иронически: доходная модель остаётся доходной моделью независимо от того, как её классифицирует философия науки.
Продаётся эта конструкция так легко потому, что покупатель настроен под неё самой эволюцией. Эволюционный психиатр Рэндольф Несси описал устройство этой настройки как принцип дымового извещателя: когда цена пропущенной реальной угрозы огромна, а цена одной лишней ложной тревоги ничтожна, отбор выгодно смещает систему тревоги в сторону массовых ложных срабатываний. Девятьсот девяносто девять тревог из тысячи вполне могут оказаться напрасными, и это по-прежнему будет оптимальной стратегией выживания, а не поломкой психики. Отсюда встроенная асимметрия: страх почти всегда громче статистики, и мозг, испугавшийся зря сто раз, эволюционно обходил мозг, прозевавший реальную опасность хотя бы однажды. Психологи, работавшие в русле идей Эрнеста Беккера, пошли ещё дальше и предположили, что само напоминание о смертности толкает людей крепче цепляться за группу и сильную власть - это назвали теорией управления страхом смерти. Буду честен: масштабная перепроверка на двадцати одной лаборатории и больше двух тысяч участников не смогла воспроизвести классический эффект даже с участием авторов оригинальной теории, поэтому продавать её как твёрдый факт я не стану - в отличие от торговцев страхом я зарабатываю репутацию на проверяемости, а не бюджет на панике. Зато то, что воспроизводится надёжно и без скандалов, ещё неприятнее. Психолог Пол Словик показал: опасность мы оцениваем не пропорционально вероятности, а пропорционально тому, насколько она катастрофична, неподконтрольна лично нам и часто мелькает в заголовках - это называют ужасающим риском. Одна спланированная атака с жертвами пугает сильнее, чем ровно те же по счёту смерти, размазанные незаметным слоем по году в виде обычных болезней и травм. Любая реклама торгует статусом или удовольствием. Аппарат безопасности торгует отсрочкой смерти, и против такого предложения неокортекс складывает лапки.
У этой конструкции есть ещё одно удобное свойство: она умеет производить чувство безопасности отдельно от самой безопасности. Инженер Брюс Шнайер называет это театром безопасности и в своём эссе раскладывает разницу между чувством и реальностью по полочкам. Справедливости ради, сам Шнайер никогда не утверждал, что театр бесполезен целиком: он приводил в пример нацгвардейцев с пустыми магазинами в аэропортах после крупного теракта и признавал, что зрелище иногда возвращает людям рациональное поведение не хуже настоящих мер, просто гасит панику дешевле, чем стоила бы реальная защита. Проблема не в плацебо - плацебо честная и старая медицинская технология. Проблема в том, что плацебо продают под видом лекарства, не сообщая пациенту состав, и выставляют счёт как за операцию. В границах антитеррористической темы, которой в основном и занимался Шнайер, настоящую защиту делают скучные невидимые вещи: следствие, работа с источниками, экстренные службы. Но невидимое нельзя предъявить публике, поэтому деньги стабильно текут в декорации, а не в лабораторию.
А теперь самое циничное, ради чего всё и затевалось. Эта логика не просто дорога - она временами убивает напрямую, и это уже не метафора, а статистика. Герд Гигеренцер в своей работе оценил классический механизм: после крупного авиатеракта миллионы людей из страха пересели с самолётов на автомобили, и за три следующих месяца на дорогах погибло примерно на 350 человек больше нормы - больше, чем пассажиров и экипажа во всех захваченных самолётах вместе взятых. Точное число людей, которые буквально предпочли руль штурвалу, никто не отследил поимённо: вывод получен из статистики пробега и аварийности, а не из личных историй, и сам автор честно называл это оценкой, а не переписью. В более поздней работе того же автора оценка ущерба за двенадцать месяцев после атаки выросла почти до тысячи шестисот лишних смертей на дорогах. Террорист убил один раз. Страх, оставшийся после него и заботливо подогреваемый каждым новым уровнем угрозы, продолжил убивать сам - тихо, статистически, без единого некролога с честной формулировкой «погиб от избытка осторожности». Вот эти люди и есть настоящая цена вопроса «а что важнее безопасности». Они уже расплатились, просто счёт им выписали не там, где они его ждали.
И тут у всей этой конструкции обнаруживается встроенный аппетит, важнее всего перечисленного. Страх - ресурс возобновляемый, но скоропортящийся: не подкормишь свежей угрозой, и он выдыхается, а клиент вместо того, чтобы бояться, начинает разглядывать счёт. Отсюда простой и вполне материалистичный вывод без всякой конспирологии: любая структура, чей бюджет и полномочия зависят от масштаба угрозы, получает встроенный стимул не сокращать список опасностей, а расширять его - объявлять временные меры постоянными, понижать порог того, что считается риском, включать в реестр всё более редкие и всё более смутные категории врага. Для этого не нужен тайный сговор в прокуренной комнате, достаточно обычной бюрократической инерции и одного простого правила: обезвреженная угроза перестаёт кормить того, кто был приставлен её обезвреживать, а полностью безопасный мир и вовсе увольняет своего сторожа. Порядок, выстроенный на страхе, поэтому и не переносит тишины - побеждать в его собственных интересах попросту невыгодно. Не потому что кто-то злодей, а потому что так устроены стимулы, и устроены они ровно так же безлично, как эволюция, которая нас этим страхом изначально снабдила.
Значит ли это, что всё нужно разогнать? Нет, и это была бы такая же интеллектуальная лень, как слепая вера в чью-то непогрешимость. Ремни безопасности, противопожарные нормы, санитарный контроль воды, чек-листы в кабине самолёта - это реальная, скучная, доказанная профилактика, которая экономит статистически огромное число жизней и не просит взамен ни поклонения, ни повиновения. Разница не в наличии правил, а в их отчётности. Диагноз «культ» не отменяет функции, как разоблачение финансовой пирамиды не отменяет пользы от честного страхового полиса: проблема начинается не там, где появляется мера безопасности, а там, где полезная функция получает право больше не доказывать собственную пользу. Следствие, разведка, инженерный контроль полезны ровно до того порога, пока у них можно спрашивать цену и результат и пока последнее слово по-прежнему остаётся не за ними.
Безопасность - это условие, а не смысл, вроде кислорода: он необходим, но человек, спускающий весь доход на баллоны в квартире с заваренными окнами, не предусмотрителен, он болен. Трезвый вопрос один: сколько безопасности мы покупаем на следующую монету и что на неё не куплено - лечение, дорога, работающий суд, лишний прожитый год. Держатели бюджета ненавидят этот вопрос сильнее любой угрозы, ведь угроза их кормит, а арифметика разоблачает.
Та же арифметика прекрасно масштабируется с одного клиента на весь вид, только требует больше времени. Стене нужна ещё высота, арсеналу - ещё один эшелон, и каждый раз по одной и той же причине: пока по другую сторону остаётся хоть кто-то, способный причинить вред, задача считается невыполненной. У этой гонки один честный финиш, и он уже был назван в начале текста: мир без единой оставшейся угрозы неотличим от мира без единого оставшегося человека. Ухоженная мумия так и остаётся идеалом безопасности - просто однажды дорастает до размеров планеты. И если найдётся кому в тот день прийти с проверкой, он услышит ровно тот же доклад: всё в полном порядке, всё безупречно защищено. Проверять, впрочем, будет уже некому.
