Дисклеймер. Материал носит информационный и исторический характер. Он не является призывом к насилию, незаконным действиям или вмешательству во внутренние дела государств. Любые выводы читатель делает самостоятельно. Используйте информацию ответственно.
Иран после революции 1979 года часто пытаются объяснить одной кнопкой: «теократия», «санкции», «ядерная программа» или «протесты». На практике это система, собранная из нескольких слоев. Есть выборные институты, есть надстройка религиозно-силовой легитимации, есть память о войне, есть экономика, которая десятилетиями живет в режиме ограничений. Смешайте все это, и вы получите государство, которое меняется медленно, но иногда резко дергается от одного удара по нерву.
Ниже - максимально плотная, но читабельная реконструкция ключевых этапов. Это не энциклопедия «про все на свете», зато это карта, по которой можно пройти от революции до турбулентности 2026 года и понять, почему одни события почти неизбежно тянут за собой другие.
| Период | Ключевые темы | Почему это важно |
|---|---|---|
| 1979-1981 | революция, конституция, кризис заложников | закладывается «двухконтурная» система власти |
| 1980-1988 | война с Ираком | милитаризация общества и рост влияния силовых институтов |
| 1989-1997 | переход после смерти Хомейни, реконструкция | пересборка элит и экономическая прагматика |
| 1997-2013 | реформы и откаты, 2009 | видны пределы реформизма внутри системы |
| 2013-2021 | JCPOA, санкции, региональная конкуренция | попытка разрядки сменяется новым циклом давления |
| 2022-2026 | массовые протесты, смена президента, кризисы 2025-2026 | общество и экономика входят в фазу высокой нестабильности |
1979-1981: как революция собрала несовместимых
Революция 1979 года была широкой коалицией, где рядом стояли религиозные лидеры, левые, либералы и националисты. Их объединяла не единая программа, а отрицание режима шаха, усталость от репрессий и чувство зависимости страны от внешних покровителей. После отъезда шаха в январе 1979 года и возвращения аятоллы Рухоллы Хомейни в феврале политическое поле распахнулось, но очень быстро началась борьба за то, кто именно будет считать себя «настоящим наследником революции».
Весной 1979 года референдум закрепил формулу «Исламская Республика», а к концу года была принята конституционная модель, где выборные органы существуют, но находятся под надзором верховного руководителя (рахбара) и связанных с ним институтов. Встроенный принцип velayat-e faqih (опека исламского правоведа) делает эту систему гибридной: она одновременно про голосование и про религиозную легитимацию, которая может отменять или ограничивать политическую конкуренцию.
Параллельно формировались революционные структуры безопасности. Самый важный пример - Корпус стражей исламской революции (КСИР), созданный как сила, лояльная новому порядку и способная уравновесить регулярную армию, которой не вполне доверяли. Со временем КСИР стал не только военной организацией, но и мощным политико-экономическим актором, который влияет на безопасность, инфраструктуру и внешнюю активность страны.
Отношения с США получили «травматический якорь» почти сразу: в ноябре 1979 года произошло захват посольства США в Тегеране и кризис заложников, растянувшийся на 444 дня. Для внутренней политики это укрепило мобилизацию вокруг идеи «антивмешательства», для внешней - стало фундаментом долгой конфронтации и санкционной логики.
С этого момента у Ирана закрепился важный рефлекс: в любой сложной ситуации государство склонно трактовать внутренние конфликты через призму угрозы извне. Иногда это оправдано, иногда превращается в удобный язык объяснений. Но как привычка управления это работает до сих пор.
Скелет Исламской Республики: почему «выборы» не равны «сменяемости»
Президент в Иране - не монарх и не премьер-министр в классическом смысле. Он управляет кабинетом, бюджетом, повседневной администрацией, но стратегические рычаги (силовой блок, ключевые кадровые назначения, рамка внешней политики) в значительной степени завязаны на верховного руководителя и структуры вокруг него. Поэтому один и тот же избирательный цикл может давать надежду на изменения, а затем упираться в потолок полномочий.
Второй ключевой элемент - Совет стражей, который проверяет законы и отбирает кандидатов на выборные должности. Это механизм «предварительного фильтра»: борьба на выборах возможна, но внутри коридора, который система считает безопасным. Отсюда и ощущение у части общества, что политика напоминает матч, где правила заранее прописаны хозяином стадиона.
После смерти Хомейни система пережила настройку. В 1989 году были приняты поправки к конституции: отменили должность премьер-министра, уточнили контуры полномочий и требования к верховному руководителю, а также укрепили механизмы согласования между институтами. Это важный момент, потому что он показывает: Иран умеет «чинить конституцию», когда элиты чувствуют риск распада, но делает это так, чтобы укрепить вертикаль, а не распылить власть.
И наконец, есть силовой и мобилизационный контур: КСИР и связанные структуры. Их роль возрастает в кризисы - военные, санкционные, протестные. Это логика любого государства с высоким уровнем угроз: безопасность получает приоритет, а вместе с ним и ресурсы. В Иране этот эффект особенно заметен, потому что «охрана революции» встроена в идеологию государства.
В результате Иран живет в двух режимах. В обычные годы вы видите республиканскую политику с фракциями и выборами. В годы потрясений вы видите систему самосохранения, где решения принимаются быстрее и жестче, а конкуренция сужается. Именно поэтому историю Ирана удобно читать по кризисам: они вскрывают настоящую архитектуру власти.
1980-1997: война, травма и реконструкция, которая усилила силовой класс
Ирано-иракская война (1980-1988) стала для Исламской Республики тем, что в инженерии называют нагрузочным тестом. Война милитаризовала общество, создала культ жертвенности, укрепила роль силовых структур и задала образ страны как «осажденной крепости». Прекращение огня оформлялось через резолюцию Совбеза ООН 598, и после 1988 года Иран вошел в тяжелую фазу восстановления.
У войны был и более тонкий эффект: она изменила язык легитимности. Победы, поражения, «мученики», память о фронте - все это стало частью политической ткани. Когда государство опирается на военную память, оно иначе относится к несогласию: критика легко воспринимается как подрыв, а не как нормальная демократическая функция.
В июне 1989 года умер Хомейни, верховным руководителем стал Али Хаменеи, а президентом - Акбар Хашеми Рафсанджани. Рафсанджани ассоциируют с прагматикой и реконструкцией: инфраструктура, восстановление после войны, попытки оживить экономику и частный сектор. При этом политическая либерализация оставалась ограниченной, а силовой контур сохранял и расширял влияние.
Реконструкция в 1990-х дала стране кислород, но одновременно закрепила один важный баланс: безопасность и крупные государственные проекты тесно переплелись. Там, где в других странах инфраструктуру строят «просто подрядчики», в Иране в эту экосистему глубоко встроены структуры, для которых безопасность - профессия и идеология. Позже это будет постоянно всплывать в разговорах о коррупции, доступе к ресурсам и экономических привилегиях.
Если коротко, эпоха 1980-1997 создала Иран, который привык жить в логике выживания. И это выживание опирается не на одну фигуру, а на набор институтов, чья сила проявляется тем ярче, чем выше стресс.
1997-2013: надежда на реформы, затем откат и большой урок 2009 года
Выборы Мохаммада Хатами в 1997 году стали моментом надежды: высокая явка, разговоры о гражданском обществе, более свободной прессе и культурной нормализации. Для городской молодежи это выглядело как шанс расширить пространство личной свободы без ломки государства. И в первые годы действительно возникла более живая публичная среда.
Но реформы уперлись в архитектуру. Вопросы прессы, университетов, прав активистов и отношений с Западом быстро становились «красными линиями», за которыми включались стопоры системы. На рубеже 1990-х и 2000-х накапливается разочарование: общество ускоряется, а политический дизайн не успевает.
В 2005 году президентом стал Махмуд Ахмадинежад. Его стиль был популистским и более конфронтационным, а тема ядерной программы и «сопротивления давлению» стала важной частью политической риторики. Внешнее давление усиливалось, санкции ужесточались, экономика входила в режим хронической нестабильности.
Кульминацией внутреннего напряжения стали протесты 2009 года после президентских выборов, известные как «Зеленое движение». Это был спор уже не только о подсчете голосов, а о самой идее представительства и справедливости процедур. Жесткое подавление протестов стало психологической точкой невозврата для многих: вера в то, что выборы автоматически приводят к сменяемости, заметно ослабла.
Период 1997-2013 оставил Ирану парадоксальное наследие: общество стало более политически грамотным и требовательным, но система укрепила инструменты контроля. В такой конфигурации любой следующий кризис неизбежно принимает форму конфликта ожиданий с потолком институтов.
2013-2021: ядерная сделка, санкционные качели и новая спираль давления
Победа Хасана Роухани в 2013 году означала ставку на экономику через дипломатию. Логика была прагматичной: санкции бьют по инвестициям, валюте и уровню жизни, значит нужен большой договор. В 2015 году появился JCPOA - соглашение, призванное ограничить ядерную программу в обмен на снятие части санкций.
После сделки ожидания выросли, но политическая устойчивость «окна» оказалась слабой. В 2018 году США вышли из JCPOA и вернули санкции, а Иран начал постепенно отходить от некоторых ограничений. В результате снова запустился цикл: давление, ответные шаги, рост рисков, затем попытки переговоров, которые могут тянуться годами.
На внутреннем уровне параллельно шли протестные волны, связанные с экономикой и социальной справедливостью. Они показывали, что «санкционный стресс» не равен только внешней политике. Это еще и качество жизни, неравенство, доверие к институтам и ощущение, что у будущего слишком высокий ценник.
В январе 2020 года напряжение усилилось после убийства в Багдаде генерала Касема Сулеймани, ключевой фигуры внешнего военного контура Ирана. Внутри страны это укрепило мобилизационный дискурс, а вовне повысило ставки в вопросе прямого столкновения. В 2021 году президентом стал Эбрахим Раиси, что многие интерпретировали как консолидацию более жесткого курса.
К 2021 году Иран вошел в новую реальность: переговоры о ядерной программе стали частью глобальной геополитики, санкции - частью повседневности, а общество - более нервным и менее терпеливым. Следующий большой всплеск недовольства был почти предсказуем, хотя и пришел через трагический триггер.
2022-2026: протесты нового типа, смена президента и внешняя турбулентность
В сентябре 2022 года смерть Махсы Амини после задержания «патрулем нравов» стала триггером протестов, которые многие называли самыми масштабными со времен революции. Это был не только спор об экономике или выборах. В центре оказался контроль над повседневностью и телом, роль женщин, границы вмешательства государства в частную жизнь. Ответом стали силовое подавление и ограничения связи, а протестный язык получил формулу «женщина, жизнь, свобода».
В мае 2024 года произошла неожиданная развилка: президент Раиси погиб в авиакатастрофе, и были назначены досрочные выборы. Летом 2024 года победил Масуд Пезешкиан, которого обычно относят к более умеренному крылу. Это не означает автоматической «оттепели», но показывает, что запрос на смягчение курса и экономическую нормализацию остается значимым.
В 2025 году кризис вокруг ядерного досье вошел в жесткую фазу. Европейские участники сделки запустили механизм snapback, а к октябрю истекали ключевые сроки, связанные с резолюцией 2231. 18 октября 2025 года иранская сторона заявила, что считает положения JCPOA завершенными. Это означает не просто очередной дипломатический раунд, а фактическое завершение эпохи «большого компромисса 2015 года».
В июне 2025 года произошла эскалация прямого конфликта между Ираном и Израилем, которую многие источники называют «12-дневной войной». Для внутренней политики Ирана это дает двойной эффект: мобилизацию вокруг угрозы и рост вопросов о цене конфронтации. Когда инфляция и курс валюты болят ежедневно, внешние победные формулы работают все хуже.
Конец 2025 и начало 2026 года отметились новой волной экономического протеста на фоне ослабления национальной валюты и высокой инфляции. Сообщалось и о кадровых перестановках в экономическом блоке, включая смену главы центробанка, как о попытке показать управляемость ситуации. Но главный вывод грустный и честный: экономический кризис в Иране почти всегда быстро становится политическим, потому что люди спорят не только о ценах, но и о справедливости правил.
Что повторяется в этой истории и почему Иран трудно «предсказать по учебнику»
Первое, что повторяется, - «двухконтурная» логика. В спокойные годы республиканские институты спорят, торгуются и даже иногда реформируют. В кризисы включается контур самосохранения, где безопасность и идеологическая легитимность важнее политической конкуренции. Поэтому Иран может выглядеть то гибким, то очень жестким - это один и тот же механизм в разных режимах.
Второе - война и санкции как фабрика институтов. Война дала культ мобилизации, санкции научили экономику жить в ограничениях, а вместе они усилили роль тех, кто умеет «обеспечивать устойчивость». Третье - демография и культурный разрыв: общество меняется быстрее, чем политический дизайн, и это порождает циклы протеста, даже если каждый отдельный цикл заканчивается подавлением.
И еще один практический вывод для читателя: новости про Иран почти всегда можно «декодировать», если задать себе несколько вопросов. Это помогает не утонуть в эмоциях и пропаганде с любой стороны.
- Это событие про безопасность или про экономику? В Иране безопасность почти всегда выигрывает, но экономический счет оплачивает улица.
- Какие институты здесь задействованы: кабинет президента, парламент, силовой контур, религиозные органы? От ответа зависит, где реальная точка принятия решения.
- Есть ли санкционный или технологический фактор, который меняет цену решения? Часто именно он определяет, насколько «жесткой» может быть риторика.
- Как это ложится на культурный разрыв между поколениями? Многие конфликты выглядят политическими, но питаются социальными изменениями.
И наконец, внешняя политика в Иране почти всегда является продолжением внутренней. Для части элит «сопротивление» - источник легитимности. Для части общества - цена, выраженная в валюте, рабочих местах и качестве жизни. И пока этот конфликт интересов не решен, Иран будет жить в режиме, где история постоянно спорит с настоящим.
Примечание. Если вы публикуете материал с активными ссылками, добавьте список источников в конце статьи. Я оставил его как заготовку ниже.
Источники и документы
- JCPOA, полный текст (PDF, European Parliament)
- Совет ЕС о мерах после snapback (29.09.2025)
- Брифинг ООН по резолюции 2231 и JCPOA (23.12.2025)
- Reuters: процесс возврата санкций ООН (24.09.2025)
- Reuters: что такое snapback и сроки (28.08.2025)
- Резолюция СБ ООН 598 (PDF)
- Britannica: справка о КСИР
- CFR: роль КСИР в системе Ирана
- AP: экономические протесты и смена главы ЦБ (январь 2026)
- FT: инфляция, протесты и кадровые решения (январь 2026)
