Есть такой удобный нарратив про «вечную вражду народов». Удобный, потому что снимает ответственность с конкретных людей, решений и режимов. Дескать, так повелось тысячелетиями, тут ничего не поделаешь. История Израиля и Ирана — ровно про обратное. Древность тут выступает декорацией, а конфликт в нынешнем виде собирали в XX веке из идеологии, нефти, спецслужб и вполне земного страха перед уничтожением.
Я разложу этот сюжет по эпохам. Без мистики, без «извечной ненависти», с нормальной причинно-следственной логикой. Потому что как только меняются режимы, меняются и правила игры. А это уже не судьба — это политика.
Персия как спаситель: откуда вообще начинать
Если копнуть в глубину веков, «персы» в еврейском культурном коде вовсе не синоним врага. Персидский царь Кир II после падения Вавилона разрешил иудеям вернуться и восстановить религиозную жизнь. В библейском нарративе Персия — редкий случай, когда империя не добивает побеждённых, а даёт им выдохнуть. Еврейские общины затем веками жили на персидских территориях. По-разному: иногда терпимо, иногда под давлением, но сам сюжет «Иран против Израиля» ещё попросту не существовал — ни Израиля как государства, ни Ирана как идеологического проекта.
Главный вывод из древней истории прост: историческая память про «персов» не обязана превращаться в политическую ненависть. Ненависть появляется там, где появляется аппарат, которому выгодно её производить. Дальше как раз и начинается фабрика.
1948–1979: союзники по расчёту, враги только на плакатах
После создания Израиля в 1948 году и на протяжении всей эпохи шахского Ирана отношения складывались на удивление прагматично. Шах видел вокруг арабский национализм, советское давление, угрозу изоляции. Израиль искал хоть каких-то партнёров в регионе, где большинство соседей официально желало его уничтожения. Так родилась «периферийная стратегия»: Иерусалим выстраивал связи с неарабскими государствами, Тегеран получал технологии, военную экспертизу и разведывательное сотрудничество.
Идеологической теплоты не было ни на грамм. Зато был холодный взаимный интерес. Нефть, торговля, контакты спецслужб, общая логика холодной войны. При этом на улицах мусульманского мира Израиль давно превращался в раздражитель, а палестинский вопрос накачивали эмоциями. Шах мог себе позволить оставаться прагматиком, потому что управлял сверху и не нуждался в одобрении народа для каждого внешнеполитического шага.
Здесь важно запомнить один механизм, который будет работать дальше по всей истории. Пока государство держит внешнюю политику как бухгалтерию, конфликт чаще всего остаётся управляемым. Когда государство превращает её в религию — бухгалтерию выбрасывают в окно.
1979: революция как переключатель реальности
1979 год стал переломом не в том смысле, что отношения «испортились». Они поменяли тип. Исламская революция принесла режим, который строил свою легитимность через антиамериканизм и антисионизм. Израиль в этой картине мира стал не государством, которое надо воспринимать прагматично, а символом «мирового зла», «колониализма» и «унижения мусульман». Символ, заметьте, удобнее государства: с ним не надо торговаться, ему не надо предлагать компромисс — символ требует только ритуального отвержения.
С этого момента прямые дипломатические связи исчезают, а вместо дипломатии запускается идеологический конвейер. Ирану нужен внешний враг, чтобы цементировать внутреннюю систему. Израилю нужен ответ на риторику уничтожения, которая звучит буквально и официально. Получается замкнутый контур: Иран производит угрозу — Израиль реагирует — реакция подтверждает иранскую пропаганду — пропаганда ещё сильнее оправдывает угрозу.
Если хочется совсем циничного резюме: религиозный режим нашёл способ превратить геополитику в моральное шоу. Любой, кто предлагал «давайте поторгуемся», автоматически оказывался предателем веры.
Прокси-война: когда «мы ни при чём», но ракеты почему-то наши
После революции Иран начал выстраивать то, что впоследствии назовут «осью сопротивления» — сеть вооружённых группировок, союзных режимов и политических движений по всему региону. Ливан, Сирия, Ирак, Йемен, Газа — везде появились структуры, которые финансировались, вооружались, обучались и политически прикрывались Тегераном.
Война через посредников решала сразу несколько задач. Давление на Израиль без прямой ответственности. Экспорт влияния туда, где слабые государства и много незащищённых территорий. И вечная возможность заявлять «Иран не воюет», когда воюют структуры, которые живут на иранских деньгах и получают иранские инструкции. Израиль в ответ строил контрмеры десятилетиями: разведка, удары по цепочкам поставок оружия, кибероперации, точечные ликвидации командиров, работа с системами противовоздушной обороны.
Именно здесь разбивается удобный миф о «религиозной ненависти как движущей силе». Прокси-политика рациональна и инструментальна. Религия — упаковка для мобилизации людей и ресурсов. Упаковка работает, пока внутри лежит вполне земной интерес к власти, деньгам и геополитическому контролю.
Кто хочет разбираться в теме без истерики, полезно держать под рукой несколько надёжных аналитических ресурсов. CFR Global Conflict Tracker ведёт актуальный трекер по региональным конфронтациям с контекстом. Arms Control Association аккуратно раскладывает ядерную дипломатию и статус разных соглашений. Эти источники проще, чем часами читать «разоблачения» в социальных сетях.
Ядерная программа: страх, который не устаревает
Если убрать весь эмоциональный фон, в центре конфликта обнаруживается один незаживающий нерв. Израиль воспринимает иранскую ядерную программу как угрозу существованию. Не как «ещё одну региональную проблему» — а как риск, который принципиально меняет правила выживания маленькой страны без стратегической глубины. Иран, в свою очередь, воспринимает ядерную инфраструктуру как страховку режима. Не обязательно как бомбу завтра утром, а как инструмент давления и переговоров с позиции силы: держать противников в неопределённости.
Отсюда и цикличность, которая повторяется уже несколько десятилетий. Переговоры дают паузу. Пауза заканчивается взаимными обвинениями. Санкции усиливаются. Иран ускоряет обогащение урана, потому что санкционный режим уже не оставляет «хорошего выхода». Израиль усиливает давление, потому что технический прогресс программы выглядит как таймер. Потом кто-то делает шаг, который в его логике «предотвращает худшее» — и на противоположной стороне его читают как начало этого самого худшего.
Ядерная сделка 2015 года, известная как СВПД (Совместный всеобъемлющий план действий, по-английски JCPOA), на какое-то время создала рабочую рамку контроля. Международные инспекторы фиксировали соблюдение договорённостей. Потом эту рамку разнесли по частям: американский выход в 2018 году, взаимное обвинение в нарушениях, внутриполитическая борьба в Тегеране, Вашингтоне и Тель-Авиве. Научный вывод тут банален: верификация и инспекции работают лучше молитв и лозунгов, но требуют минимального согласия элит — а элиты регулярно выбирают спектакль.
Внутренняя политика как топливо для внешней войны
Это измерение часто упускают, когда говорят про конфликт. А зря. В Иране ядерная программа и риторика про Израиль давно работают как инструмент внутренней консолидации: в момент экономического кризиса, протестов или межэлитных разногласий внешний враг помогает переключить внимание. Это не иранская особенность — так устроена популистская мобилизация примерно везде.
В Израиле ситуация зеркальная по форме, хотя другая по содержанию. Угроза со стороны Ирана реальна и задокументирована — но она также удобна для оправдания любых оборонных расходов, любых спорных операций и любой степени военного контроля в политической жизни. Когда угроза становится постоянным фоном, она нормализуется и начинает обслуживать самые разные внутренние интересы.
Это не значит, что угроза ненастоящая. Это значит, что любой конфликт нужно читать на двух уровнях одновременно: что происходит между государствами — и что это даёт политикам внутри каждого из них.
2024–2026: конец серой зоны и прямые удары
Долгие годы конфликт жил в комфортной серой зоне. Взрывы «где-то», диверсии «неустановленных лиц», удары «по объектам в регионе», таинственные аварии на ядерных объектах. Такая война удобна, потому что позволяет всем сторонам сохранять видимость контроля и дистанцию для манёвра.
В 2024 году мир наблюдал, как эта зона начала разрушаться. Прямые пуски ракет и беспилотников в обе стороны перестали быть чем-то немыслимым. Порог, который несколько поколений стратегов берегли как красную линию, оказался преодолён — и оба раза обе стороны назвали это «ответным шагом». По состоянию на начало 2026 года эскалация вышла на уровень, который ещё недавно обсуждали как гипотетический. Израильские удары по иранской территории, взрывы в Тегеране, разговоры о следующем шаге — это уже не региональная драма с открытым финалом. Это конфликт, который начинает перестраивать всю архитектуру безопасности на Ближнем Востоке.
Инерция здесь работает жутковато. Каждый новый удар объясняется «предотвращением» или «возмездием», звучит логично для внутренней аудитории, а потом становится основанием для следующего шага другой стороны. Цепочка случайных столкновений, ошибки разведки, просчёты командиров — на таком фоне каждый из этих факторов стоит дороже.
Почему конфликт не заканчивается: три причины без романтики
Первая причина — несовместимые определения победы. Израилю нужна гарантия, что Иран не приближается к ядерному порогу и не прикрывает прокси зонтиком страха. Ирану нужна гарантия, что режим переживёт внешнее давление и не окажется под угрозой смены власти снаружи. Эти цели не просто не совпадают — они структурно исключают друг друга.
Вторая причина — прокси-инфраструктура живёт своей жизнью. Даже если завтра Тегеран и Иерусалим захотят паузу, на земле останутся структуры, которые зарабатывают на войне политически и финансово. Командиры, каналы поставок, идеологические сети, контрабандные маршруты, медийные боевые машины. Такой механизм производит конфликт почти автономно.
Третья причина — вера в «один решающий удар». В любой затяжной вражде рано или поздно появляется мечта о кнопке, после нажатия которой всё наконец закончится. В реальности один удар почти всегда открывает новый сезон, потому что у каждой стороны остаётся что терять и что доказывать — особенно внутренней аудитории.
Как читать новости про Израиль и Иран, чтобы не стать ретранслятором пропаганды
Я держу несколько простых фильтров, и они реально помогают не сойти с ума от информационного потока. Первый: кто конкретно выиграл от этого заголовка? Второй: какие действия описаны, а какие спрятаны за эмоциями? Третий: какой источник даёт факты, а какой продаёт мировоззрение?
Если новость звучит как моральная проповедь, а не как описание событий — она уже проиграла проверку на достоверность.
Есть и технический фильтр. Смотрите не только на заявления, но и на индикаторы. Закрыли ли воздушное пространство над регионом. Подняли ли уровень готовности систем противовоздушной обороны. Пошли ли массовые кибератаки на инфраструктуру. Появились ли рекомендации по эвакуации дипломатических миссий. Эти сигналы говорят правду чаще, чем любые официальные речи.
И последнее: избегайте источников, которые дают вам слишком простую карту. Если всё объясняется одной причиной и одним виноватым — скорее всего, вам продают что-то, а не объясняют реальность.
Финал без утешений
Древность не объясняет ракетные залпы. Она объясняет, почему людям так нравится приклеивать к современным войнам древние ярлыки: это освобождает от необходимости разбираться в реальных причинах. Реальная история противостояния Израиля и Ирана начинается там, где появляются идеологические режимы, прокси-инфраструктура и ядерная неопределённость. Всё остальное — декорации для мобилизации.
Самое неприятное в таких конфликтах: рациональные аргументы редко побеждают в моменте. Рациональность возвращается позже, когда стороны подсчитывают потери и обнаруживают, что героические лозунги не чинят энергосистему и не возвращают погибших. На начало 2026 года мир снова вошёл в фазу, где громкость лозунгов превысила точность калькулятора. Чем это закончится — пока никто не знает. Но механизм, который привёл сюда, вполне понятен. А это уже что-то.
